"Жёлтое" краеведенье

В материалах по краеведению редко отражается тема «домов терпимости», она как бы бросает тень на историю того или иного города. Однако история есть история… На фото в московском доме терпимости, начало ХХ века.

Но сначала предыстория. Даже две предыстории.

Как вы знаете, Саратов первоначально располагался с 1590 года на нашем левом берегу, у впадения реки Саратовки в Волгу (сейчас здесь находятся дачи, а местность называется Шалово). Причины переноса города называются разные. Скорее всего, на правом берегу было безопаснее (Волга препятствовала набегам калмыков), к тому же жителям города – земледельцам и рыболовам – стало удобнее осуществлять торговые связи с центральными городами России.

Операция по перемещению Саратова с одного берега Волги на другой началась в феврале 1674 года.

Когда-то обширные и сочные луга на левом берегу, ещё до основания здесь Покровской слободы, велением Петра I стали принадлежать Саратову. Это произошло в 1695 году. Тогда император, сплавляясь с войском по Волге к Азову для осады этой турецкой крепости, на несколько дней остановился в Саратове. Согласно легенде, поднявшись на Соколову гору вместе с местными городскими чиновниками и купцами, отвечая на их просьбы,

Пётр простёр руку к противоположному низкому берегу, заросшему лесом, с большими прогалами лугов и провозгласил, что отныне вся земля, видимая отсюда до горизонта, принадлежит саратовцам и может использоваться ими для сенных покосов, табунного выпаса, рыбной ловли и прочих нужд.

Но после того, как в 1747 году на луговой стороне появилась слобода украинских солевозов, левый берег вторично вытеснил саратовцев, причём не только по факту, но и вполне юридически: Сенат уплатил саратовской городской казне солидный выкуп, и заволжские луга перестали быть саратовскими.

Покровская слобода (слобода – от слова «свобода») стала полностью свободной, хотя административно продолжала подчиняться Саратову.

В 1780 году в результате реформы Екатерины II Саратов получил статус губернского города.

Местный историк А. Шахматов в 1891 году писал, обобщая мнение иностранцев, побывавших в Саратове (и в новом, и в старом) в XVII-XVIII веках: «…Разговоры имели у них (у жителей Саратова. – А. Б.) всегда содержанием грязные истории, хвастовство в развратных действиях, в грубости и жестокости, не сознавая их таковыми…

Страсть к вину была настолько сильна, что пили вино до совершенного опьянения, пили не только мужчины, но и женщины, даже дети, простое вино и с перцем. Женщины без стыда жертвовали целомудрием за вино; мужчины и женщины за вино закабаляли себя с детьми и всем потомством своим; женщины тщеславились тем, что удовлетворяли прихоти сразу нескольких мужчин. Обман, ложь, особенно при торговле и обмене, считались «хитрой штукой и делом умным»…»

В Покровской слободе, чьё население занималось серьёзным и ответственным солевозным промыслом, ситуация была совершенно другой, то есть явного пьянства и разврата не наблюдалось. Уже тогда менталитет покровчан и саратовцев разительно отличался, слобожане жили со своими моральными ценностями, обособленно от своего административного центра.

В 1836 году по самолюбию покровчан был нанесён удар: слободу с более чем десятитысячным населением отнесли к Новоузенскому уезду, то есть отдали в подчинение глухому степному городку Новый Узень (ныне Новоузенск), основанному старообрядцами, с втрое меньшим населением. И чем крепче слобода вставала на ноги, тем унизительнее казался её жителям статус всего лишь волостного центра.

В 1850 году Новоузенский уезд «изъяли» у Саратовской губернии и включили в состав Самарской. С географической и экономической точки зрения это вроде бы противоречило здравому смыслу, но зато объективно отражало разность менталитетов жителей двух соседних поселений – Покровской слободы и Саратова.

В 1871 году саратовский губернатор Галкин-Врасский предпринял попытку вернуть левобережные земли под свою юрисдикцию, предложив правительству пересмотреть границы между двумя соседними губерниями, однако Петербург посчитал это несвоевременным.

Не знаю, что думали чиновники, во всяком случае, явно не о менталитете, но Покровская слобода стала ещё свободнее и обособленнее: начальство далеко (до Нового Узеня 180 вёрст, до Самары – 400), а соседний Саратов, до которого всего-то несколько вёрст, стал «чужим» городом. Саратовские купцы и прочие состоятельные люди тоже приезжали в слободу, как за границу. А за границей человек чувствует себя вольнее, раскрепощённее.

Вот и «туристы» с другого берега вовсю отрывались в покровских кабаках и борделях, хотя у них и свои были. Отдохнув душой и телом, с пустыми карманами, но полные будоражащих эмоций, возвращались они в Саратов, в семьи, к своему делу.

Как уже говорилось выше, поначалу покровчане щепетильно относились к вопросам нравственности и морали. Так, в 1832 году они обратились к саратовскому губернатору Ф. Л. Переверзеву с просьбой запретить одному из местных купцов открытие гостиницы в слободе по той причине, что «она будет привлекать к себе детей богатых крестьян и тем портить их нравственность».

Но уже во второй половине XIX века «экономика» своё взяла, подмяв под себя и нравственность, и мораль, и традиции.

К 1850 году в слободе имелось уже три частных гостиницы (по примеру Саратова в одной из них слух гостей услаждали так называемые арфистки, то есть певички – под аккомпанемент скрипки и фортепиано), а к 1880 году к ним добавилось несколько домов терпимости.

Прежде чем перейдём непосредственно к краеведению, ещё немного предыстории.

Первые бордели стали появляться в России с начала XVIII века. Это было следствием европеизации России, проводившейся Петром I.

Европейская мода сказалась и в этом элементе культуры. Правда, сам инициатор преобразований на западный манер оказался не готов к такому результату своих реформ.

Своим указом он запретил публичные дома, поэтому они были вынуждены существовать нелегально. Запреты повторялись и в следующие царствования. Но действие всех этих запрещений было безуспешным. Подпольные бордели продолжали существовать.

Екатерина II справедливо рассудила, что явный порок несёт в себе меньше опасностей для нравственных устоев общества, чем порок тайный. Она легализовала частные дома терпимости.

8 апреля 1782 года был издан «Устав о благочинии».

В нём признавалось наличие частных борделей и впервые регламентировалась их деятельность. Так, их было дозволено открывать и содержать только в специально отведённых кварталах городов.

Впрочем, хотя содержание публичных домов было разрешено, занятия проституцией по-прежнему считались незаконными. То есть хозяева и хозяйки борделей могли легально получать прибыль, но работающие на них не имели никаких гарантий своей «трудовой» деятельности.

Павел I отнёсся к «жрицам любви» снисходительнее. Он предписал носить попавшимся на проституции жёлтые платья, отменив другие наказания.

Очевидно, он рассчитывал, что угроза получить такой позорный знак отвратит публичных женщин от своих занятий. Тщетная надежда! Зато клиентам стало проще находить проституток.

Император Николай I понимал, что искоренить проституцию невозможно. Раз так, то нужно сделать, чтобы этот порок приносил доход казне.

Пусть содержатели публичных домов платят налог со своего промысла. 29 мая 1844 года был издан закон, с военной прямотой, присущей Николаю I, названный «Правилами содержательницам борделей».

В них определялись обязанности хозяек домов терпимости, правовой статус «тружениц любовного фронта», требования к их возрасту и здоровью. Закон имел одной из своих целей защиту проституток от сутенёрства, особенно семейного.

Право открыть публичный дом имела лишь «благонадёжная» женщина не моложе 30 и не старше 60 лет. Проституткой нельзя было становиться ранее 16 лет.

Публичные дома должны были находиться на «достаточно большом» расстоянии от церквей и училищ и не иметь вывесок (разве только красные фонари по ночам).

Они должны были закрываться в Страстную неделю, а по воскресным и праздничным дням не могли принимать клиентов «до окончания обедни».

Публичные дома отныне облагались налогом. «Сотрудницы», работавшие в них, получали одну четвёртую часть платы с клиента по установленной таксе.

«Жрица любви», проработавшая в доме терпимости больше года, при увольнении получала все вещи, которые её хозяйка предоставляла ей для домашнего обихода.

Женщины, работавшие в публичных домах, назывались «билетными». Наряду с ними сохранялись проститутки, работавшие с клиентами на квартирах, – их называли «бланковыми».

Их положение было хуже, чем «билетных», их правовой статус ничем не был защищён.

По закону Николая I легальные жрицы любви должны были регулярно – два раза в неделю – проходить освидетельствование у врача на предмет отсутствия «профессиональных» заболеваний. Это требование в равной мере относилось как к билетным, так и к бланковым проституткам.

Издавались правила, которым публичная женщина (таково было официальное название жриц любви в Российской империи) должна была следовать для соблюдения своей гигиены и профессиональной пригодности.

Один из пунктов этих правил устанавливал право проститутки удостоверяться в отсутствии заразных заболеваний известного рода у клиента.

Закон не мог полностью вывести из тени бизнес, предоставляющий такого рода услуги. Сами хозяйки публичных домов часто были прикрытием для крупных дельцов, содержавших сразу несколько таких заведений, и отдавали им большую часть прибыли – помимо того, что были обязаны платить государству. Бизнес такого рода процветал, как, кстати, и в других странах.

В 1890 году в православной Российской империи действовало 16.627 домов терпимости, различавшихся по ценовой категории и ассортименту интимных услуг.

Категорий было три: высшая – от 12 рублей (не более семи клиентов в сутки), средняя – от 7 до 12 рублей (не более 12 клиентов в сутки) и низшая – от 50 копеек до 7 рублей (не более 20 клиентов в сутки).

Кроме того, в стране насчитывалось свыше 20 тысяч официально зарегистрированных бланковых проституток.

Доступна ли была такая специфическая услуга россиянам?

Например, в 1913 году месячное жалование младших офицеров в армии составляло от 70 до 105 рублей, неквалифицированные рабочие получали 20-35 рублей, учителя начальной школы – 25 рублей, преподаватели Закона Божьего – до 100 рублей, депутаты I Государственной думы – 350 рублей. Фунт сахара (409,5 грамма) стоил 12 копеек, фунт мяса - 22 коп., фунт севрюги 0.45 коп., одна курица – 70 коп., одно яйцо – 3 коп. и т. д.

Как у билетных, так и у бланковых проституток не было паспорта. Вместо этого им выдавался «жёлтый билет», удостоверявший род занятий.

Жёлтый билет имел двоякое значение. С одной стороны, он охранял монополию его обладательниц на данную профессию.

Законной считалась только проституция с жёлтым билетом. Те, кто не имели его, не имели также права заниматься проституцией, а будучи пойманными на этом деле, подвергались наказанию, и с тех пор у них тоже отбирался паспорт и им также выдавался жёлтый билет.

С другой стороны, жёлтый билет не давал возможности устроиться на каком-нибудь более достойном месте, перейти к другому занятию, не осуждаемому общественной моралью.

Для этого надо было сначала отказаться от занятия проституцией. Поэтому работа проституткой становилась в большинстве случаев пожизненной, принося всё меньше и меньше дохода по мере увеличения возраста.

В целом система, созданная в этом деле Николаем I, просуществовала до 1917 года.

Где же располагались в Покровской слободе дома терпимости, которых насчитывалось по разным данным от трёх до пяти?

Александр Бурмистров "Новая газета - Энгельс" № 22 (253) 9 июня 2026 г.